Три миниатюрных стихотворения Владимира Аркадьевича Парошина"Разговор с женой", "Судьбу не знаешь наперед", "Другая жизнь" опубликованы на сайте, и ознакомиться с ними вы можете на  этой  странице.


Уважаемые посетители сайта! Вашему вниманию предлагаются небольшие авто-биографические истории Владимира Парошина о Москве 70-х и последующих годах. Начинаем эту публикацию под рабочим названием "Моя Москва". Перейти...

 
В галерее "Новые поступления" опубликована работа Владимира Парошина 2018 года "В Колпачном переулке". Размер 30х40 см. Перейти...

Аккаунт Владимира Парошина на Facebook
 

Личностные впечатления Владимира Парошина о Москве 70-х и последующих годах

МОСКВА НАЧАЛО.

Я  с  детства  знал,  что  буду  жить  в  большом  городе.  В  мае  1977 года  сел  я  в  поезд  на  станции  Ишим  Тюменской  области  и  отправился  в  Первопрестольную.  При  мне  был  неразлучный  этюдник  и  две  картины  — рижский  этюд  с  Домским  собором  и  композиция  «Цветы  вечерние»  с  женским  портретом.

Соседом  по  купе  оказался  московский  художник  Коржевский.  Имя  его  я  за  давностью  не  помню.  Уже  сейчас,  будучи  в  преклонном  возрасте  и,  глядя  из  сегодня  туда,  я  совершенно  убеждён,  что  попутчиком  моим  он  оказался  не  случайно.  Уж  слишком  много  по  жизни  случалось  подобных  оказий  и,  не  мудрено  в  череде  их  не  проследить  некую  таинственную  закономерность.  Так  или  иначе,  но  с  этого  знакомства  началась  моя  московская  биография.

— Художник?  —  спросил  меня  Коржевский,  когда  я  загрузил  на  третью  полку  этюдник  и  два  своих  этюда. 
—  Вроде  того  —  отвечал  я.

Мой  попутчик  посоветовал  мне  показать  «Цветы  вечерние»  на  выставкоме  на  Малой  Грузинской,  который  будет  через  день.

В  тот  же  день,    по   приезду  в  Москву  пошёл  я  искать  ЖЭК,  чтобы устроиться  на  работу  дворником.  По  совету  моего  попутчика  наведался  я  в  район  между  Сретенкой  и  Цветным  бульваром,  который  он  почитал  богемным.  Москву  я  не  знал  совершенно.  Но  язык,  как  говорится,  доведёт.   Спросил  я  у  прохожего  про  ЦВЕТОЧНЫЙ  бульвар,  чем  вызвал  его  невольную  улыбку.

В  общем-то,  ЖЭК  я  нашёл.  В  самый  раз,  между  Сретенкой  и  Цветным  бульваром  — на  улице  Трубной.  Для  начала  приняли  меня  разнорабочим,  на  испытательный  срок,  так  сказать.  Но  самое  главное,  в  тот  же  день  обзавёлся  я  ведомственным  жильём  на  Рождественском  бульваре  в  доме  13.

На  следующий  день   (с  подачи  опять  же  моего  попутчика),  прихватив  картину  «Цветы  вечерние»  отправился  я  на  Малую  Грузинскую,  где  в  тот  день  проходил  выставком.  К  моему  радостному  изумлению  картина  прошла,  её  приняли!   У  меня  сохранился  каталог  той  выставки,  в  котором  упомянуты  и  мои  «Цветы  вечерние».     Но  вернёмся  к  моему  новоселью   на  Рождественский  бульвар  в  дом  13. 

Это  сейчас,  в  эпоху  интернета  можно  всё  узнать  об  истории  этого  дома,  стоит  только  кликнуть.  А  в  те  времена,  будучи  молодыми,  мы  мало  интересовались  краеведением.  А  если  что  и  знали, то  лишь  по  рассказам  соседей.  О  делах  же  бытейских   в  той  коммуналке  в  интернете  вообще  ничего  нет.  Да  и  быть  не  может.  Так  что  о  быте  том   расскажу  я  в  следующий  раз.

 
НА РОЖДЕСТВЕНСКОМ БУЛЬВАРЕ

Итак,  вселился  я  в  двухкомнатную  квартиру  на  Рождественском  бульваре.  Для  меня,  человека  из  глубинки  всё  было  внове.  И  паркетный  пол,  и  высоченные  потолки,  и  два  больших  окна  с  видом  на  бульвар.

На  первом  этаже  комнаты  были  поскромнее  и  потолки  приземистые.  Как  объяснили  мне  соседи – старожилы,  первый  этаж  в  дореволюционные  времена  занимала  челядь.  И  я,  стало  быть,  вселился  в  хоромы  господские.   Но  влекла  меня  не  столь  обстановка  внешняя,  сколь  внутреннее  осознание  добрых  перемен.

Старожилов – соседей  оказалось  пятеро.  Самой  пожилой  -  Екатерине  Федотовне  было  под  девяносто,  но,  несмотря  на  преклонный  возраст,  она  сохранила  ясный  ум.  Худенькая,  подвижная  старушка  вникала  во  все  наши  коммунальные  дела,  восполняя  своё  одинокое  существование.

Помнится,  как  Екатерина  Федотовна  выносила  из  своей  комнаты  стульчик  и,  встав  на  него,  умудрялась  записать  показания  счётчика,  хотя  свет  в  коридоре  был  совсем  тусклый.  Она  самостоятельно  заполняла  все  коммунальные  платёжки  и,  повесив  на  локоток  свой  ридикюль,  шла  оплачивать  их.

В  нашем  коридоре  имелся  общий  телефон.  Под  ним  стояла  небольшая  лавочка,  которой  можно  было  воспользоваться  при  долгом  разговоре.  По  вечерам  Екатерина  Федотовна  присаживалась  на  лавочку  и  перезванивалась  со  своей  старинной  приятельницей.  Они  разгадывали  кроссворды. 

— Маруся,  —  оживлённо  говорила  наша  соседка  —  артист  СССР  на  букву  «Б»  -  это,  конечно  же,  Бабочкин.  Кто  же  ещё  может  быть  из  восьми  букв!?

Разгадывали  они  каждая  свой  кроссворд   и,  потому  в  свою  очередь  уже  Екатерина  Федотовна  спрашивала  у  Маруси:
—  Ты  мне  назови  город  в  Тунисе.  Пять  букв,  последняя  «С».  Ты  же  всегда  по  географии  была  отличницей.

В  общем,  как  я  уже  упоминал,  обладала  Екатерина  Федотовна  ясным  умом  и  интерес  к  жизни  не  утратила.  Но  однажды  она  меня  озадачила.
—  Володя,  ты  зачем  лавочку  перекрасил?
—  Какую  лавочку?
—  Какую,  какую….  Да  вот  эту,  у  телефона!
—  Да  Вы  что,  Екатерина  Федотовна!  Зачем  мне  её  перекрашивать?
—  Не  знаю,  не  знаю….  Была  лавочка  голубенькая,  а  теперь  какая-то  серая  –  и  она  с  подозрением  оглядела  меня.

Как  впоследствии  выяснилось,  её  подозрения  были  в  некотором  смысле  не  беспочвенны.  По  всей  нашей  коммуналке  нестерпимо  пахло  краской.  Екатерина  Федотовна  ещё  не  знала,  что  в  нашем  сообществе  объявился  ещё  один  живописец.  В  тот  день  намалевал  он  свой  первый  «шедевр»  -  вид  на  Большой  Театр.  Это  был  незабываемый  лубок!  Беда  лишь  в  том,  что  наш  сосед  вместо  масляных  красок  использовал  нитроэмали.  Двое  суток  все  проветривали  свои  комнаты  и  спали  при  открытых  окнах.

Новоявленный  живописец  жил  вдвоём  со  своей  супругой.  Звали  её  Екатерина  Петровна,  а  его  Василий  Павлович.  Были  они  предпенсионного  возраста  и  оба  ещё  работали.  Она  не  помню  кем,  а  он  швейцаром  в  гостинице  «Москва».  В  своё  время  эта  гостиница  на  Театральной  площади  была  элитной.  На  четырнадцатом  этаже  находился  ресторан  «Огни  Москвы»,  откуда  с  террасы  можно  было  полюбоваться  ночной  Москвой.

Вот  в  этот  ресторан  и  пригасил  меня  с  женой  Василий  Павлович.  Так  сказать,  в  знак  благодарности  за  мои  практические  советы  по  технике  живописи.  Предварительно  он  намекнул,  что  «человеку  с  улицы  в  ресторане  мест  нет»,  тем  самым  подчеркнув  значимость  своего  приглашения.

Встретил  он  нас  на  входе  в  гостиницу,  на  своём  рабочем  месте.  Высокий,  полнотелый,  с  пышными  усами  смотрелся  Василий  Павлович  весьма  импозантно.  Наш  сосед  в  ливрее  смахивал  на  настоящего  генерала.  Держал  он  себя  учтиво,  но  с  достоинством.  И  было  понятно,  что  Василий  Павлович  гордится  и  дорожит  своим  местом,  совершенно  искренне  считая  себя  неотъемлемой  частью  знаменитой  гостиницы.

Впрочем,  в  быту  был  он  простодушен  и  даже  наивен.  Свидетельство  тому  его  лубочные  живописания.

Через  пару  месяцев,  после  того  как  я  обосновался  в  столице,  приехала  ко  мне  жена.  Благо,  что  к  тому  времени  мы  с  ней  не  были  расписаны.  Не  знаю  как  сейчас,  а  в  то  время  женатых  по  лимиту  не  принимали.

Моя  Анюта  как-то  сразу  сошлась  с  Прасковьей  Кирилловной,  о  которой  я  ранее  не  упоминал.  Это  была  грузная  женщина  с  одышкой.  На  улицу  она  выходила  редко,  по  большей  части  до   кухни  и  иногда  до  телефона.  Жена  моя  ей  приглянулась,  и  она  взяла  шефство  над  ней.

—  Ты,  Анечка,  за  ним  присматривай….  Пока  ты  на  работе,  он  кого  попало  в  квартиру  приводит  —  услышал  я  как-то  невзначай  наставления  Прасковьи  Кирилловны. (Накануне  ко  мне  заходил  приятель – поэт  с  бутылкой  портвейна  и  с  подругой).   Когда-то,  в  молодости  Прасковья  Кирилловна  окончила  кулинарное  училище  и  затем  до  самой  пенсии  работала  по  этой  специальности.  С  появлением  Анюты,  она  принялась  помогать  ей  на  нашей  коммунальной  кухне  в  приготовлении  обедов  и  ужинов.  И,  вспоминая  свою  кулинарную  молодость,  учила неопытную  хозяйку  всяческим  рецептам,   делясь  своим  нерастраченным  опытом.

Часто  Прасковья  Кирилловна  приглашала  Анюту  в  гости,   порукодельничать.  В  комнате  у  неё,  на  столике  неизменно  стояла  швейная  машинка  «Зингер».  Через  стенку  я  слышал,  как  строчит  машинка.  Разговор  их  я  разобрать  не  мог.  Только  подозревал,  что  и  под  мою  душу  перепадало.  Но  всё  же,  справедливости  ради,  надо  признать,  что  относилась  Прасковья  Кирилловна  ко  мне  вполне  лояльно,  правда  при  этом,  никогда  не  упускала  случая,  чтобы  проследить,  кто  же  нынче  ко  мне  заходил.

Вот  вкратце  и  рассказал  я  обо  всех  соседях  по  коммуналке  в  доме  на  Рождественском  бульваре.  К  слову,  не  обо  всех.  Был  ещё  один  житель.  Но  появлялся  он  чрезвычайно  редко  и  никогда  здесь  не  ночевал.  Соседи  почему-то  называли  его  агентом  и  шпионом.  Может  от  того,  что  комната  его  всегда  была  заперта  и  хранила  молчание?  Не  знаю.   Я  его  видел  вскользь,  да  и  то,   раза  два- три.  Но  мне  он  как-то  не  запомнился.  Наверное,  на  то  он  и  шпион,  чтоб  его  не  запоминали.

Прожил  я  на  Рождественском  бульваре  недолго.  Не  прошло  и  года,  как  всех  нас  расселили.  А  дом  этот  передали  на  реконструкцию.  Меня,  как  лимитчика  оставили  во  владениях  ЖЭКа,  рядом,   в  Печатниковом  переулке.
 
 
В ПЕЧАТНИКОВОМ ПЕРЕУЛКЕ

Переехал  я  в  Печатников  переулок,  в  дом  14  зимой  1978  года. Квартира  на  первом  этаже   дома  оказалась  просторной,  о  четырёх  комнатах.  Разместились  мы  в  двух.  Ещё  одну  я  обустроил  под  мастерскую.  А  четвёртая  пустовала.  Соседи  сказывали  мне,  что  в  этом  старинном  доме  в  начале  века  работала  китайская  прачечная.

По  осени  я  уже  продвинулся  по  службе.  Из  разнорабочих  меня  перевели  в  дворники.   Техником – смотрителем  был  у  нас  Никитин  Александр  Сергеевич.  Румяный  такой  старичок  без  вредных  привычек.  В  общении  с  нами  вёл  он  себя  по – свойски,  сдабривая  свои  руководящие  указания  прибаутками,  репертуар  которых  был  у  него  неистощим.  За  глаза  звали  мы  Александра  Сергеевича  Пушкиным,  что  неудивительно  при  таком  удачном  сочетании  имени  и  отчества.

Мы  -  это  лимита  и  студенты.  Лимитчики  понаехали  из  под  Нижнего  Новгорода  (тогда  город  Горький).  В  основном  это  были  татары,  которые  промышляли  спекуляцией.  Нынче  это  называется  бизнесом.  Прочие  же  труженики  ЖЭКа – это  московские  студенты,  в  основном  поэты,  художники  и  музыканты.  Кстати,  контингент  сотрудников  ЖЭКа  был  весьма разнообразен.  Кроме  русских  и  татар  трудились  здесь  украинцы,  азербайджане,  буряты  и  прочие  народы  нашего  СССР.  С  лёгким  сердцем  могу  сказать,  что  не  было  меж  нами  каких-то  межнациональных  или  же  межрелигиозных  распрей.  Все  мы  мирно  уживались.

Но  однажды  попросил  меня  мой  знакомый  татарин  Ринат  написать  мечеть,  что  на  Проспекте  Мира.  Я   согласился,  но  задумался.  Пошёл  я  в  храм  к  батюшке,  посоветоваться.  Батюшка  меня  благословил:  «Пиши – сказал  он  мне – но  в  мечеть  не  заходи.  Отнесись  к  ней  как  к  памятнику  архитектуры».   Но  мечеть  я  так  и  не  написал.  Как  объяснил  мне  Ринат,  жена  его  воспротивилась,  сказав:  « Да  он  же  не  нашей  веры».  Я  на  женщину  не  обиделся,  и,  Ринат  на  меня  тоже.  Ещё  не  раз  во  времена  антиалкогольной  реформы  покупал  я  у  них  водку  по  спекулятивной  цене.

В  те  младые  годы  я  часто  и  довольно  хаотично  знакомился  с  творческой  братией,  чем  немало  огорчал  свою  благоверную  половину.  Часто  засиживался  в  мастерской  до  самого  утра.

Помнится  мне  одна  забавная  история.  Было  это  на  исходе  мая.  Уже  светало,  а  мы  с  приятелем  Рустэмом  —  поэтом  и  художником  играли  в  буриме.  Из  распахнутого  окна  пахло  сиренью,  и  слышался  птичий  пересвист.  Уже  ранние  прохожие  топали  мимо  окна.  И  вдруг  шаги  замерли.

Мы  с  Рустэмом  оглянулись  и  увидели  в  окне  нашего  приятеля  поэта  Толика.  Судя  по  всему,   он  мучился  бессонницей.  Рустэм  быстро  сориентировался,  вылил  в  стакан  остатки  портвейна  и  подал  Толику.  Тот  молча  выпил,  поставил  стакан  на  подоконник  и,  кивнув   нам,  пошёл  дальше  рифмовать  своё,  незаконченное.

Кстати,  с  Толиком  связана  ещё  одна  история.  Совершенно  мистическая.   К  нему  иногда  заезжал  земляк  из   Пермской  области,  со  станции  Чусовая,  откуда  они  оба  родом.  Он  тоже  что-то  рифмовал  в  своё  время,  но  всё  же  больше  преуспел  на  редакторской  стезе.  В  нулевые  годы  он  даже  вёл  поэтическую  рубрику  в  газете  «Труд».  Звали  его  Юра  Беликов.

И  вот,  понадобилось  мне  кому-то  позвонить.  Ближайший  телефон-автомат  на  углу  Сретенки  и  Рождественского  бульвара.  Был  там  в  своё  время  уютный  магазинчик  «Табак»  и  рядом  три  телефонные  будки.  Зашёл  я  в  крайнюю,  достал  двушку.  Смотрю,  в  соседней  будке  стоит  бесхозный  чемоданчик.  Тут,  в  другую  крайнюю  будку  зашёл  мужчина.  Посмотрел  он  на  чемоданчик  и  покосился  на  меня.  Я  вмиг  оценил  ситуацию,  взглядом  сказал  ему:  «Чего  заришься!»  Вышел  из  своей  будки,  взял  чемоданчик  и  пошёл  домой.  Мне  бы  как порядочному  гражданину  его  в  милицию  отнести,  но  меня  разбирало  любопытство:  «А  что  там?  А  потом  уж  я  отнесу.».

В  чемоданчике  оказался  вполне  джентльменский  набор:  рубашка,  галстук,  носки,  трусы,  полотенце,  электробритва  и  какие-то  бумаги.  Глянул  я  в  бумаги — это  были  стихи….  Боже  ты  мой!  И  здесь  стихи!  Был  там  ещё  паспорт.  Открыл  я  документ.  Ба!  Знакомое  лицо!  Да  это  же  Юра  Беликов!

Пошёл  я  тут  к  Толику,  что  жил  по  соседству.   Сидят  они  с  Юрой  в  печали.
—  Что  так?  —  спросил  я.
—  Да  вот,  Юрка  сумку  со  стихами  потерял.
—  Стихи,  стихи….  Да  у  меня  там  паспорт  был.  —  отрешенно  молвил  Юра.
—  Да,  без  паспорта  в  Москве  хреново  —   сказал  я.

Мы  помолчали.
—  Знаете,  что,  ребята.  Я  тут  намедни   про  Шерлока  Холмса  перечитывал.  Есть  такой  дедуктивный  метод.  Через  полчаса  я  надеюсь  отыскать  пропажу.

Я  ещё  чуток  покуражился,  расспрашивая  Юру,  где  он  мог  забыть  свой  чемоданчик.  Есть  у  меня  такая  противная  особенность  —  поерничать.

И  ведь  подумать  только  —  в  центре  Москвы,  где  народу  тьма,  сотни  и  тысячи  туда – сюда  и  вот,  ты  в  нужный  момент  там,  где  надо….    Ну,  не  судьба  ли?

 
В ПЕЧАТНИКОВОМ ПЕРЕУЛКЕ (продолжение)
 
Всю  свою  жизнь  не  перескажешь,  да  и  кому  это  надо….  Но  всё  же  наиболее  яркие  эпизоды  из  неё,  из  московской,  я  здесь  сохраню.  

Иду  я  как-то  встречать  свою  жену  с  работы.  В  те  годы  работала  она  диктором  на  Киевском  вокзале  и,  по  счастливой  случайности  её  звонкий  голосок   попал  в  фильм  «34 скорый».   И  вот  на  полдороге,  у  дома  13  на  Рождественском  бульваре,  откуда  мы  съехали  полгода  назад,   слышу  я  задорное:      
—  Девушка – ромашка,  разрешите  с  Вами  познакомиться!
А  на  Анюте  было  платьице  с  расцветкой   в  ромашку.  Встретил  я  её  и  подошёл  к  ребятам – работягам,  что  окликнули  Анюту.  Те  занимались   реконструкцией  нашего  предыдущего  жилища.  Разговорился   с  ними.  И  выяснилось,  что  на  втором  этаже,  в  той  комнате,  где  жили  мы,  нашли    они  клад.  Ну  не  совсем  чтобы  уж  клад,  но  всё  же  кое-какие  ценности.  Были  там  крупы,   мёды  и  вина.  Видимо  в  революционные  годы  кто-то  припрятал  всё  это  до  лучших  времён.  А  ведь  я  хорошо  помню  эту  нишу  в  нашей  комнате.  Пробовал  я  гвоздь  вбить  туда,  в  стенку,  чтобы  картину  свою  повесить.  И  понял,  что  стенка-то  бутафорская,  а  за  ней  пустота.   Быть  может  было  там  нечто  поценнее  мёда  и  вина?  Теперь  уже  и  не  узнать. 

А  тогда,  на  волне  этой  новости,  решили  мы  с  другом  Рустэмом  заняться  кладоискательством.  В  журнале   «Техника  молодёжи»  нашли  мы  схему  металлоискателя.  Но  тот  не  различал  железо  и  серебро,  чугун  и  золото.  В  печати  же  другой  информации  не  было.  И  в  магазинах  приборов  по  поиску  серебра  и  золота  ни  в  кои  времена  тоже  не  было.  Полазили  мы  с  Рустэмом  по  чердакам  и  подвалам.  В  бесшабашные  80 –десятые  это  было  доступно.  На  Сретенском  бульваре  в  доме  «Россия»  обнаружили  мы  на  чердаке  залежи  советской  заказной  живописи.  Запомнился  мне  трёхметровый    холст  с  названием  «Товарищ  Сталин  с  группой  товарищей  на  озере  Рица».   И  хотя  я  насквозь  советский,  но   постановочная  эта   композиция  была   настолько   тупа,  что  я  тогда  усомнился  в  нашем  светлом  будущем.

Уже  без  Рустэма  нашёл  я  старую  керамическую  вазу,  а  также  подшивку  журнала  «Нива»  за  1914  год,  которую  от  безденежья  я  вскоре  сдал  в  «Букинист»  на  Сретенке,  о  чём  всегда  сожалел.

В  те  годы  зачастил  ко  мне  участковый.  Видимо  дошли  до  него  слухи,  что   временами  заходит  ко  мне  люд  диссидентского  толка  —  художники  с  антисоветскими  карикатурами,  поэты – декаденты  и  всякие  хиппи.  Но  я,  ни  тем,  ни  другим  не  заразился  и  оставался  аполитичным.  Иногда,  как  бы  ненароком,  участковый  заглядывал  в  мои  окна.  Всё  приглядывался  ко  мне,  расспрашивал  за  жизнь.   Потом  видно  понял,  что  я  не  враг  советской  власти  и,  однажды  в  разговоре  с  глазу  на  глаз  предложил  мне  сотрудничество  в  качестве  тайного  осведомителя  за  определённую  плату.  Я  сказал,  что  подумаю,  хотя  в  тот  же  момент  решил  —  стукачом  не  буду  ни  за  что,  тем  более  ещё  и  за  деньги.  Участковый  дал  мне  бумажку  со  своим  телефоном   и,  на  время  оставил  меня  в  покое.  Неделю  я  «думал».  За  эту  неделю  я  написал  солнечный  этюд  и  оформил  его  в  багет.  Предварительно  позвонив,  я  отправился  с  этюдом  к  участковому.  Не  помню,  как  я  отвертелся  от  предложения.  Но  этюд  он  с  улыбкою  принял,  и  расстались  мы,  в  общем-то,  мирно.  После  изредка  виделись  на  улице,  и  он  ответно  кивал  мне.

Много  начальников  перевидал  я  за  свою  Жэковскую  бытность,  но  особо  запомнился  один.  Звали  его  Николай  Петрович  Поляруш.  Мы  с  ним  как-то  сразу  взаимно  расположились  друг  к  другу.  В  мае,  по  окончанию  отопительного  сезона  заявлялся  я  к  нему  в  кабинет  с  бутылкой  коньяка.
—  Николай  Петрович,  тут  вот  время  подоспело,  сезон  закончился,  лето  началось…  —  подкрадывался  я  издалека.
—  Володя,  ну  что  ты  этой  бутылкой  размахиваешь?  Положи  её  вот  сюда!  —  и  он,  привстав,  выдвигал  ящик  из  своего  директорского  стола.   Затем  размашистым  жестом  приглашал  присесть.
Отношения  у  нас  сложились  доверительные.  Вкратце  я  рассказывал  ему,  что  собираюсь  подзаработать  оформиловкой,  у  себя  в  Сибири.
—  Поезжай,  не  держу,  —  говорил  он  мне  —  переведу  тебя  на  лето  в  разнорабочие.   Не  подведи  меня.  К  октябрю  будь  здесь. 
И  я  уезжал  на  свою  малую  родину,  на  шабашку.                                                                                     
В  колхозах  и  совхозах  Тюменской  области  уже  давно  заржавели  и  истлели  мои  рукотворные  соцобязательства,  пятилетние  планы  хозяйств  и  моральные  кодексы  строителя  коммунизма.  Но  это  уже  совершенно  другая  история. 

Владимир  Парошин
Июль  2о19  год.  
Продолжение  следует...
 
 
На Трубной улице
 
Если  спуститься  по  Печатникову  переулку  вниз,  на  улицу  Трубная,  то  вы  упрётесь  в  громоздкое   сооружение  из  бетона,  пластика  и  стекла.  Многоярусное  и  многоэтажное  сооружение  занимает  целый  квартал  и  фасадом  смотрит  на  Цветной  бульвар.  Называется  оно  «Бизнес  Центр».   В  далёком  теперь  уже  1977  году  порушили  на  этом  месте  несколько  небольших  старых  домов.  Смутно  припоминаю,  как  я,  будучи  разнорабочим,  грёб  на  том  месте  мусор  и  грузил  в  контейнер.  Потом  это  место  обнесли  заборами,  и  целый  год  рыли  котлован.  Затем  к  1980  году  возвели  там  многоэтажную  тоскливую  коробку  под  названием  «Дом  Политпросвещения».  Перегородила  эта  коробка  вид  на  часть  исторической  Москвы  и,  в  частности  на  Нарышкинские  палаты.  Простоял  «Политпросвет»  недолго,  в  начале  нулевых  его  поломали.  Нынешний  «Бизнес  Центр»  огромней,  помпезней  и  цветастей,  но  безлик  по  европейским  меркам.  Серенький  же    «Дом  Политпросвещения»  был  безлик  по-нашему,  по-советски.  

И  вот  по  осени  1982  года   вниз  по  Печатникову  переулку  и  дальше  направо  мимо  «Политпросвета»  переносил  я  свой  скарб  в  новое  жильё  на  улице  Трубной  17  стр.2.  Помогал  мне  в  новоселье  мой  друг  поэт  Толик.  Мебель  нам  доставалась  от  предыдущих  жильцов,  а  что  недостало  — подбиралось  на  свалке.  Что  мы  могли  себе  позволить,  так  это  купить  раскладушку  и  пару  табуреток.  

Наше   очередное  жильё  по  столичным  масштабам,  оказалось,  совсем  недалеко  от  предыдущего,  и  я  знал  здесь  всё  пошагово.   Чуть  ближе  к  Садовому  кольцу  находится  школа 2054,  где  потом  учился  наш  сынишка.  В  2000 –е  годы  со  школой  произошли  разительные  перемены  —  штукатурили  и  красили  само  здание,  внутри  появился  бассейн,  территорию  выложили  плиточкой,  выстроили  современные  спортивные  площадки.   Секрет  сих  перемен  оказался  прост  —  в  своё  время  учился  здесь  небезызвестный   Роман  Абрамович.  Вот  он  с  барского  плеча  и  субсидировал  родную  Альма-матер.    

А  мы  с  моим  другом  поэтом  могли  субсидировать  друг  друга  разве  что  на  кружку  пива.  Рядом  в  переулке  Большой  Головин  была  известная  пивнушка.  Завсегдатаи  называли  её  «Больной  Головин».  С  поэтом  Толиком  мы  частенько  наведывались  туда  на  кружку  пива. Но  там  мы  встречали  наших  общих  знакомых  и,  одной  кружкой  это,  как  правило,  не  заканчивалось.  Немало  зарисовок  и  почеркушек  сделал  я  там.  С  них  впоследствии  я  написал  два  варианта  композиции  «Однажды  вечером  мы  пили  пиво».  В  90-е  годы  одна  уехала  в  Италию,  а  другая  в  Германию.  В  пивнушке  Толик  читал  свои  новые  стихи.  Он  был  настоящий  поэт.  У  меня  сохранилась  его  рукописная  книжица.  Приведу  здесь  один  небольшой  стих  в  тему:

АНАТОЛИЙ  КУЛТЫШЕВ

Ронсар  меня  встречает  во  дворе.
И  отдаёт  должок,  Копеек  сорок
должен  он.  А  в  кармане  только  ре….
И  я  беру,  но  я  отдам  не  скоро….

Когда-нибудь  в  пивнушке,  на  заре,
покуда  он  не  пьян,  а  значит,  зорок
Ронсару  моему  —  певцу  задворок
я  выдам  замечательный  хорей.

И  он,  меня  похлопав  по  мощам,
в  которых  только  пиво  да  поэмы, 
приплюсовав  свой  долг,  что  обещал,
пошлёт  меня  в  «Пельмени»,  чтоб  поел  я.

Совпало  так,  что  с  моим  переездом  на  улицу  Трубная,   переехал  и  ЖЭК.  Раньше  он  находился  на  углу  ул.  Трубной  и  Печатникова  переулка.  Двухэтажный  домик  давно  снесли  и  место  это  разровняли  и  благоустроили.    Теперь  там,  чуть  повыше  по  переулку  магазинчик  «Магнолия».  И  вот  как-то  в  середине  ноября  1982  года  захожу  я  в  свой  ЖЭК,  который  находился  теперь  в  соседнем  доме  по  улице  Трубной.    Захожу  и  вижу,  что  секретарь - машинистка  вся  в  слезах.
—  Вера,  что  у  тебя  случилось?  —  участливо  спрашиваю  я.
Сквозь  слёзы  и  всхлипы  она  говорит:
—  Леонид  Ильич  умер!  —  и  тут  же  разрыдалась.
И  я  понял,  что  она  про  Брежнева.  Накануне  все  сутки  по  радио  и  по  телевизору  звучала  минорная  классика.  А  сегодня  с  утра  передали  эту  новость.  Я,  по  правде  не  знал,  как  к  этому  относиться.  Да,  наша  юность  и  молодость  пришлась  на  эпоху  нашего  любимого  генерального  секретаря  Леонида  Ильича.  Но  чтобы  вот  так  рыдать  как  об  отце  родном,  мне  это  было  непонятно.  Конечно,  наши  спутницы  по  жизни,  как  правило,  эмоциональней  нас.  Сегодня  они  плачут,  а  завтра  смеются.  Но  всё  же,  всё  же….  Всё  же  коротка  человеческая  жизнь,  чтобы  осознать  перемены.

А  перемены   тогда    происходили  но  нарастающей.  Перестройка,  распад   СССР.  Помнится  мне,  в  начале  90-х  едет  по  тротуару  на Тургеневской  площади  размалёванный  джип,  всем  своим  видом  показывая,  кто  здесь  хозяин.   И  все  прохожие  в  страхе  расступаются  перед  ним.  И  ни  милиции  тебе,  ни  полиции.  Может  об  этом  я  ещё  и  напишу.  А  пока  на  сем  заканчиваю.

Владимир  Парошин 
Июль  2019 год.
 
Сайт визуального искусства Иероглиф 
 
 
 
 
Московский Союз Художников 
 
 

 







Copyright Paroshin.ru © 2011-2017
Персональный сайт Владимира Парошина